Все дальнобойщики на Колымском тракте говорили, что я обязательно должен увидеть якутских лошадей. Их разводят в Оймяконской котловине, где даже в марте не редкость полета, как местные называют мороз -50°С. Еще больше мне хотелось посмотреть на быт коневодов, у которых в жизни два дела: пережить зиму и подготовиться к зиме.
К восьми утра я добрался до одинокой избы в 30 километрах от поселка Томтор, где провел последние годы ссылки Варлам Шаламов. Вдали у гор терялся в морозной дымке табун лошадей. Хозяина не было, но дрова уже догорали — значит, скоро должен вернуться. Изба была три на четыре метра: спальная полка на двоих, самодельная печь на кирпичах, три окна, черные потолок и стены, стол с радио, продуктами и керосиновой лампой, полки с крупами, под столом бензопила и топор.

К приходу коневода Ивана — немолодого якута с длинными растрепанными волосами и уставшим лицом, в старом свитере и валенках — я задремал. Мы поздоровались, я рассказал про себя и попросил разрешения остаться на пару дней. Хозяин не был против. Дал подстелить под спальник толстую шкуру оленя и предложил чаю.
Главное назначение якутских лошадей — мясо. Основу кухни коневода составляет жеребятина: мясо из разных частей, сало и субпродукты. Еще строганина — тоже из жеребятины. Иван ест в основном полусырое, но меня угостил кровяной колбасой: когда из забитого жеребенка сливают кровь, ее настаивают, сливают воду, получившуюся жижу набивают в кишку и замораживают, а после размораживают и варят.
Когда стемнело, Иван закрыл обитые мехом ставни, зажег керосиновую лампу и стал подкладывать дрова, которых все равно не хватило бы до утра. В середине ночи я выскочил в туалет на улицу. Сон ушел с первым вдохом ледяного воздуха. Вбегая обратно в тепло, я почувствовал, что зз пять минут термобелье превратилось в камень и примерзло к телу.
На следующий день мы встали в шесть, попили чаю и вышли кидать сено молодым жеребятам и беременным кобылам, которые не могут ко-пытить — доставать из-под снега — достаточное количество травы. Теплым весенним утром на градуснике было -48°С, солнце еще не выглянуло из-за гор, а кромка равнины была устлана туманом.
Иван показал жеребенка, который родился в крещенские морозы. Было около шестидесяти градусов — он не мог сказать точно, потому что шкала на градусниках заканчивается на -52°С. Жеребенок выжил, хотя коневод долго отбивал покрывший его лед, в который моментально превратилась утробная жидкость. Соседнюю кобылу ранил в живот волк. Ее выходили, но кобыла неделю бегала с глыбой красного льда из крови.
К полудню мы вернулись к дому, Иван взял топор и пошел за водой. Во дворе на деревянном настиле была сложена пирамида из блоков льда, выпиленных на реке еще осенью. Подходя к дверям, я понял, что спустя несколько часов на улице я даже не чувствую холода в ногах и спине. О морозе напоминали только обледенелый шарф и капюшон пуховика, обледенелые от дыхания очки и лед на губах и бровях. Войдя в избу, я почувствовал, как у меня приятно защипало щеки.